sohrahihram

 

Вера проявляется в честности

ImageПублицист Сергей Шмеман - человек, вполне состоявшийся в своей профессии («Ее, правда, часто ругают»,- произносит он как бы «между строк»). Он объездил весь мир, стал лауреатом престижнейших журналистских премий (в том числе Пулитцеровской). Сейчас живет в Париже, редактирует один из отделов The International Herald Tribune - международного издания, которое распространяется в 180 странах мира. В сентябре 2009 года он провел в Москве пять крайне насыщенных дней, которые были посвящены, прежде всего, представлению нового издания - книги его отца, известнейшего богослова протопресвитера Александра Шмемана. О наследии отца Александра, журналистской профессии и о многом другом с Сергеем Шмеманом беседует главный редактор журнала «Православие и современность» игумен Нектарий (Морозов).

Почувствовать, чем живет Россия...

- Сергей Александрович, Вы приехали в Москву на презентацию книги Вашего отца, протопресвитера Александра Шмемана «Беседы на радио ?Свобода?». Как сложилось это издание?

- Отец Александр всю свою жизнь в Америке, более 30 лет, вел передачи на радио «Свобода». Это были «Воскресные беседы отца Александра» - на религиозные, а потом уже и на культурные темы. Каждую неделю он ездил в Нью-Йорк, записывал их. Многие из них публиковались по кусочкам. И наконец-то отец Владимир Воробьев  решил выпустить эти беседы в издательстве Свято-Тихоновского университета. Это была огромная работа: получилось два толстых тома и пять дисков - так что можно их и прочитать, и услышать. И мне кажется, отца Александра лучше слушать, потому что он был настоящим проповедником, и раскрывался полнее именно тогда, когда беседовал с людьми, когда он говорил.
Эти еженедельные поездки в Нью-Йорк были ключевой частью всей его жизни и миссии. Он, в общем, был сугубо западным человеком: говорил по-английски, по-французски, читал книги на этих языках, но при этом оставался абсолютно русским человеком. И эти программы на радио «Свобода» были для него не только беседами с Россией, но и с самим собой. И о России он говорил всегда «наша страна», он как бы «переключался» на русских. То есть он, западный человек, говорил с собой как с русским и так выяснял многое о своей вере, о своем мировоззрении. Это становилось для него как бы способом формулирования своих идей. Так что эти беседы были для него очень важны. И когда я сейчас их слушаю, я тоже всегда чувствую, что идет какой-то поиск. Это не поучения западного клирика, со стороны - нет, это русский человек обсуждает ключевые вопросы со своим народом, но с перспективы Запада.

- Он чувствовал какой-то отклик? Знал, что эти программы имеют своего слушателя?

- Они начали выходить в 1953 году, за несколько дней до смерти Сталина, так получилось абсолютно случайно. И тогда, конечно, никто не знал ничего. Но отец всегда был уверен, что его слушают, он не сомневался в том, что говорил не в пустоту. И это очень чувствуется, что он говорит со своими и это очень личный разговор. И потом, когда люди начали выезжать уже в 1970-х годах, они, конечно, подтвердили это. Солженицын говорил, что эти беседы для него были очень важны, и многие другие.
Я не могу сказать сейчас, менялись ли они со временем. Я предполагаю, что менялись. Но, к сожалению, когда мы получили записи, там не было дат. Для публикации их разделили по темам, по праздникам, а не по числам; мы не знаем, что когда было записано.

- Можно видеть по дневникам , каким событием для отца Александра стал Ваш отъезд в Россию, в Москву. Он пишет об этом, как о чуде, в которое он даже не может поверить. Наверное, Вы стали для него новой ниточкой, связывающей его с Россией, и в то же время источником совершенно иной информации о том, что происходит в стране...

- Не уверен, кто от кого получал больше информации, потому что я возвращался из России с вопросами, которые он мне разъяснял. Но, конечно, я привозил и фотографии, и что-то рассказывал, и он слушал с огромной страстью. А здесь еще 1980-й год был очень сложным для нас, западных корреспондентов, но все-таки удавалось общаться с людьми. Я помню встречу с умирающей Надеждой Мандельштам, ей оставалась тогда неделя жизни. Она уже не могла вставать, лежала, но была очень милая, принимала и объясняла, как важны ей эти передачи.
Мне тоже было удивительно, что я еду в Советский Союз, о котором мы слышали одни ужасы. Но очень много здесь было знакомого: русская речь, те же сказки, на которых я вырос - про избушку на курьих ножках, Бабу-Ягу...
Я ему все описывал: наши поездки - в Суздаль, во Владимир, по Москве. Что происходило в церквах, когда мы шли на службу, какое отношение священника к прихожанам... Тогда как раз мы познакомились с отцом Сергием Вишневским  - удивительный батюшка, который служил в Москве, а потом поехал восстанавливать храм в селе, где почти никто не живет, и сейчас у него сотни людей на Пасху.

- А что все-таки больше всего интересовало отца Александра?

- Знаете, я даже не могу сказать. Все! Самая обычная жизнь: очереди я ему описывал, детский сад, куда ходила наша дочь, как живут люди, чем живут, что читают. Я ему рассказывал, что в метро все садятся и тут же открывают книжки. Это его очень радовало: значит, культура живет.
Когда первые советские фильмы выходили на Западе - «Летят журавли», «Иваново детство», «Баллада о солдате» - мы с ним вместе ходили, потому что это нам давало возможность увидеть Россию, пусть даже кинематографическую, но все-таки Россию - ага, вот что там... Слушали военные песни: «Эх, дороги...», «Темная ночь». Почувствовать, чем живет Россия - я думаю, что это и было для него наиболее важно.
Отец готовился приехать нас навестить, но тут он заболел. Мне сказали: «У папы рак, приезжай домой»,- и я переменил место на «Нью-Йорк-Таймс», в конце 1981-го. Так он и не попал в Россию.

Радость и благодарность

- Опубликованные дневники отца Александра начинаются словами: «Вчера в поезде думал: пятьдесят второй год, больше четверти века священства и богословия - но что все это значит?». До этого он не вел дневников? Почему возникла эта потребность?

- Нет, он цитирует там и дневники, которые он вел, будучи молодым человеком. Например, тот эпизод, когда в 16 лет он был тяжело болен, страдал, чуть не умер. Я считаю, что нужно было бы их отдельно издать, ведь тогда он пережил многое. Но когда он вновь начал вести дневники, никто об этом не знал, потому что он их держал у себя офисе, в семинарии, не дома. Мы нашли эти тетрадки, когда он умер, и мама очень волновалась - что там, долго не открывала, целый год. И потом попросила одного близкого человека: «Слушай, просмотри и скажи мне...». Он говорит: «Читай, матушка, тебе очень понравится...».
А потом долго шла наша внутренняя дискуссия: издавать - не издавать. Никита Алексеевич Струве настаивал, что нужно, нужно издать в России. Мама боялась, что, может быть, много не поймут... Она сама все перевела и немного укоротила, но это была не цензура: убрали повторы, а из существенного ничего не вырезано. И наконец-то выпустили дневники. А дальше нас всех удивил и продолжает удивлять отклик, который они имеют: как их понимают, как на них реагируют - здесь отклик намного больше, чем в Америке. Сейчас вот готовится издание во Франции, но французы такие интеллектуалы, они будут там искать, что он читал...

- Да, в России дневники вызвали самый живой отклик у огромного количества людей, многим они помогли, я могу сказать это и о себе. Я читал их достаточно долго, потому что было такое ощущение, что при чтении ты вступаешь в беседу с автором. Это чтение заняло у меня полтора-два года, потому что я читал не подряд, а в то время, когда нуждался в этой беседе. И я мог наблюдать такую вещь: какие-то мысли отца Александра, которые вначале вызывали у меня недоумение, к концу чтения книги я полностью принимал. Но есть достаточно много людей, которые не приняли дневники, и даже вступили с ними в ожесточенную полемику. Что Вы об этом думаете?

- Это естественно. Что будет и такая негативная реакция, мы не сомневались, просто не знали, насколько широкой она будет. Сложные вопросы - сложные и ответы. Еще одно наше сомнение задерживало публикацию: мы не знали, какие у отца Александра были намерения. Понятно, что человек, который пишет только для себя, будет жаловаться на что-то. Может быть, если бы он сам решил печатать дневники, он бы их переписал - не жаловался вообще. А тут... Имеем ли мы право давать их читать всем? Ну, в общем, опубликовали.
А то, что будет и неприятие, мы понимали. Это очень сложная книга. Вы входите в душу и мысли человека, который очень откровенно говорит о том, что его волнует, и, может быть, он не был намерен говорить что-то из этого в открытую. Но в результате, мне кажется, то позитивное, что мы слышим, настолько сильнее и важнее, чем все негативное, что мне кажется, это оправдало публикацию вполне.
Так что меня совершенно не удивляет негативная реакция на «Дневники». Я даже был бы очень рад встретиться с теми, кто спорит, посидеть, послушать их. Но они как-то не появлялись в эти пять дней, которые я провел в Москве.

- Может быть, «Дневники» тем и ценны, что они не предназначались для публикации, и поэтому в них присутствует абсолютная свобода высказывания. Сергей Александрович, Вы говорите, что Ваша мама боялась эти дневники даже открывать. А впоследствии, когда Вы их прочитали, Вы узнали что-то новое о своем отце или увидели его в дневниках таким, каким знали его до этого?

- В каком-то смысле все знакомо, слышен его голос. Мы знали, что он читает все эти французские книги, знали его отношение ко многим церковным делам. Но, конечно, и глубина его для нас всех, я думаю, проявилась, в подтверждение того, что мы помнили. Главное - это та радость, которой все всегда у него кончается. Он может писать: «О, эта политика, о, эти дела, как я устал...» - а потом вдруг встречает какого-то семинариста, который стал хорошим батюшкой, или идет в церковь и описывает службу, или природу - и вдруг такая радость к нему приходит. Радостное ощущение жизни - это как раз то, что мы в нем видели.
 Он очень уставал, конечно. Он путешествовал два раза в месяц по стране, служил, преподавал, по вторникам бежал в Нью-Йорк записывать свои беседы, писал книги и, в общем, отдыхал только в Канаде. Два месяца, когда он никогда не писал дневники: заметьте, в июле и в августе им ничего не написано. Там он писал книги.

- Можно чуть поподробнее о том, что осталось за пределами дневника? Во-первых, это лето, время с семьей, самое дорогое время для отца Александра, как можно понять...

Image- Этому я у него научился: летом мы ездим всегда на одну и ту же дачу в Канаде. Там у нас маленький храм преподобного Сергия Радонежского, озеро, березки, белые грибы. И там он долго отказывался ставить телефон. Не нужно было газет, слушали новости по радио. И там служили все службы на праздники, память святых - литургии, всенощные. Там он как бы отключался от всей суеты. Это было время подумать, пожить, погулять и написать книги. Он запирался и работал от семи до часу каждый день.
Теперь мы туда приезжаем и стараемся проводить время так же. У нас там нет Интернета, не действуют мобильные телефоны. Отец Фома Хопко , он уже на пенсии, все лето служит в храме. Там собралась целая община, до 60 человек в церкви бывает, что для нас очень много.

- И еще за пределами дневников - последний год его жизни...

- Да, в последний год он перестал писать. Я думаю, что это естественно, он не хотел писать - он просто слушал. Полностью отдался происходящему. Он был очень смиренный и очень спокойный. Его последние проповеди - это проповеди о благодарности, они уже вопросов не ставили. Сил у него было ужасно мало, и все, что у него оставалось, он направлял на книгу «Евхаристия», он очень спешил ее окончить. Важно отметить, что он писал ее, как и ранние свои книги, по-русски и, как говорится в предисловии, для России. И он как бы «торговался» со своим врачом, его звали Мартин Вулф. Он говорил: «Мартин, дай мне еще месяц». Тот: «Не могу, уже все заканчивается...» - «Ну сделай все, что можно, облучение, не знаю что. Но мне нужно еще время...». И он окончил книгу.
Я часто приезжал в тот год. Мы проводили вместе много времени, ездили в его любимые места. На День Благодарения он произнес проповедь - и все...

Церковь и мир

- Я не знаю другого такого автора, книги которого так помогали бы человеку полюбить богослужение. Эта любовь к службе чувствуется, прямо-таки преизливается на читателя. А Вы это ощущали, находясь рядом с ним?

- О, я это очень люблю вспоминать! Он приходил в церковь, наверное, за два часа. И что было для меня, мальчишки, важнее всего - то, что он всех как бы втягивал в церковную жизнь: все принимали участие в подготовке к службе, всем давалась какая-то роль. Я был алтарником, у нас в семье с раннего детства все мальчишки шли в алтарь. Вот, например, мелочь: если нужно было кропило, он не брал готовое, он меня посылал: «Завтра мы будем освящать воду, ты пойди в лес и сделай из веток». И я старался, чтобы было красиво. Девочки собирали цветы, чтобы украсить икону на праздник. Все пели в хоре. В Великую Субботу в семинарии все возвращались после литургии в церковь днем, чтобы ее убрать. Всё мыли, чистили, все серебро блестело. И у всех к заутрене было такое ощущение, что - ах! - мы все подготовили. Так важно, что люди приходят в церковь на общий праздник с чувством: «Мы тут все вместе». Для него литургия была центром всей его жизни. А мне было всегда очень приятно ему прислуживать, я до сих пор помню, какая у него была рука, какой приятный был запах, когда я ему подавал кадило. Но это, мне кажется, очень личное.

- Очень интересно отношение отца Александра к Церкви. Где-то он пишет, что нужно говорить не о том, чего в Церкви нельзя, а о том, что в Церкви можно. Как это сказывалось на его способах воспитания?

- Действительно, как-то так ощущалось: не то, что «приходи в Церковь вовремя, потому что опаздывать - это плохо», а: «приди в Церковь вовремя, потому что это хорошо, этого не хочется пропустить, и ты просто дурак, если не попадешь в храм или опоздаешь».
Или как он поступал, когда «нельзя»... Ну, скажем, какой-нибудь протестант встает в очередь на Причастие. Он не говорил: «О, нет! Этого нельзя, табу!». Он объяснял очень спокойно, что такова дисциплина нашей Церкви: Причастие - это для тех, которые уже были приняты в Церковь, что надо стать православным. И старался сделать это так тихо и мило, и всегда благословлял Чашей. У нас, наверное, так же, как и здесь, на Пасхальную заутреню приходят сотни людей неправославных - протестантов, католиков, такой «туризм» церковный. Но он все смиренно объяснял, спокойно, стараясь открыть им возможный путь. Ведь в Канаде Католическая Церковь, но ее влияние ослабевает, и многие верующие католики начали переходить к нам.

- Сергей Александрович, знакомы ли Вы с современной церковной жизнью в России? Было бы очень интересно услышать Ваше мнение: можно ли сравнить путь Американской Церкви и Русской Православной Церкви сегодня.

Image- В прошлом году я писал статью об этом для National Geographic, ездил немножко по стране и встречался со священнослужителями. Поэтому - да, есть какие-то собственные впечатления. Когда Русская Церковь, как и вся страна, вышла «из-под коммунизма» - нужно было вернуться к тому, где «поломалось», понять, что произошло. И в 1990-е годы Русская Церковь делала то, что было абсолютно естественно: ей нужно было снова войти в жизнь общества, строить храмы, крестить людей. Все это движение направлено было на то, чтобы вернуться к моменту, когда все это было остановлено, заморожено на столько лет: ведь нельзя было проповедовать, издавать книги, не было церковных школ. И в те годы, я думаю, Зарубежная Церковь играла огромную роль: она как бы являла собой ту Церковь, которая существовала в 1917 году, и очень помогала своим примером.
И вот прошло уже 20 лет свободы. Храмы построены, купола блестят, все крестились, есть книги, школы, семинарии, в Свято-Тихоновском учатся миряне. Все есть. А теперь что? И мне кажется, что наступает следующий этап.
Как живет Церковь в современном мире? Вокруг нас столько неверующих, атеистов, столько проблем - наркотики и тому подобное. Как в этом мире жить? И вот мне кажется, что здесь может помочь пример отца Александра, который жил в абсолютно современной реальности. И он ее не боялся, он мог с кем угодно говорить - с молодежью, с протестантами. Он считал, что у нас, у православных, есть ответы на все вопросы, так давайте соберемся, подумаем, поговорим... Так что я полагаю, что на этом этапе мы можем помочь, Американская Церковь - Русской, так как мы тоже стараемся найти свое место в мире, очень сложном и иногда чужом. Поэтому книги отца Александра - и «Дневники», и «Беседы на Радио «Свобода»» - сыграют очень полезную роль для Русской Церкви.

Церковь и власть

- Вопрос, очень актуальный сегодня для России - близкие отношения Церкви и власти. Кто-то считает, что в этом есть положительные моменты, например, возможность для Церкви благотворного влияния на власть. Кто-то полагает, что это плохо, и обвиняет государство в клерикализации, а Церковь - в сращении с властью, стремлении стать «официальной Церковью». Что Вы думаете об этом? Есть ли в этом реальная опасность для Церкви или нет?

- Да, есть. Конечно, в такой стране, как Россия, Православная Церковь имеет историческое преимущество, и она должна защищать людей во всех социальных вопросах. Но она должна всегда стоять в стороне от власти и даже, если нужно, в некоторой оппозиции. Там, где необходимо - поддержать, но если нужно - и отойти. А иначе это коррумпирует Церковь. Я вижу, что возникают подобные проблемы в Греции, в Америке тоже, потому что, в общем-то, Америка - христианская страна. Традиционные христианские конфессии, баптисты прежде всего, играют огромную роль, и там тоже идет борьба, потому что иногда они слишком сближаются с властью. Мне кажется, это опасно для Церкви - становиться «официальной Церковью». Потому что ее роль в обществе не может ограничиваться постоянной поддержкой власти. Она молится за власть, она поддерживает ее, когда та делает, что нужно. Так же, как во время войны: она благословляет солдат, потому что они идут на смерть, но не одобряет убийство. Вот эта разница должна оставаться.

- Видимо, для России традиционным является представление о том, что Церковь и власть должны идти рука об руку. Какие взаимоотношения у Церквей и власти, скажем, в Америке, во Франции, других европейских государствах?

- Удивительно, до чего по-разному это происходит в странах, где я бывал. В Англии есть официальная англиканская Церковь, и королева ее возглавляет, но роль ее как главы Церкви чисто формальная. В Германии работа всех священников во всех Церквах оплачивается государством, так же, как труд чиновников. Во Франции - ярый секуляризм, но все улицы названы в честь святых, и главные церковные праздники - это все национальные праздники, выходные дни. Говорят, например: завтра - Успение, и на Успение мы уезжаем в деревню... Но ты посмей надеть «слишком большой» крест в школе - нет! (Хотя что при этом значит «слишком большой» - вообще непонятно.) Во Франции вы не имели бы права быть учителем в школе. Мой приходской батюшка и хороший друг отец Владимир Ягелло  преподавал в школе, будучи сначала диаконом, потом священником, и он должен был всегда скрывать, что он священнослужитель. Они всеми силами борются там против любого проявления религии в светском мире. Хотя храмы пустые...
В Америке не так. Америка очень религиозная страна. В церкви там ходит намного больше людей, чем в Европе, и церкви играют огромную роль. И хотя они отделены от государства, но, скажем, священники могут быть учителями. Свято-Владимирская семинария официально аккредитована, выдает дипломы штата Нью-Йорк. Когда священники венчают, этого достаточно, уже не нужно гражданской свадьбы, выдается официальное свидетельство.
Я знаю, что здесь, в России, многие церковные здания охраняются государством, и это нормально, ведь они имеют огромную историческую ценность. И в Америке так же. Так что на культурной почве всегда будет взаимодействие Церкви и государства. Но в своей основной миссии - распространения слова Божия - Церковь должна быть всегда независимой от государства. Потому что это так же, как с журналистикой: только вы начинаете писать то, что вам говорят, возникает коррупция. Если вы будете молиться так, как вам кто-то приказывает, начнется и коррупция Церкви.
Так что, по-моему, американская модель, где церкви живут на свои средства - это правильно и хорошо, и абсолютно возможно. У нас все приходы Американской Церкви самостоятельные, и когда члены общины чувствуют свою ответственность, они вполне держатся своими силами. Например, приход в Вашингтоне, куда ходит моя дочь,- у них три священника, большая воскресная школа, которая содержится на средства прихода. И хотя в этот храм ходит много государственных деятелей, никто не ожидает какой-то официальной поддержки.
Я думаю, что излишняя близость Церкви к государству приводит к плохим результатам. Для государства идеологическая поддержка Церкви - это удобно, а для нее самой - плохо и опасно.

В основе - честность

- Сергей Александрович, сейчас в Русской Церкви очень активно обсуждается вопрос, какой должна быть православная журналистика. Но стоит, наверное, говорить о другом - какой вообще должна быть журналистика. Потому что сегодня в России критерии профессии очень размыты, и за журналистику выдается что угодно: и «желтизна», и пиар, и различные способы манипулирования информацией. Каковы, по-Вашему, критерии настоящей журналистики?

- Главное - это справедливость. Я особо не верю в объективность, потому что не знаю, что это такое: ведь все мы со своей точки зрения наблюдаем, думаем, пишем. Но в журналистике должна быть справедливость и абсолютная честность. Это, может быть, американский подход к профессиональной журналистике: у нас журналист - это человек, который пишет в какой-то конкретной газете. Но газета живет своей репутацией, и если издание начинает «подкапывать» свою репутацию тем, что его журналисты пишут чепуху или свою точку зрения пропихивают,- оно себя убивает. Это просто глупо. Мы должны держаться за свою репутацию, как можем. У нас есть кодекс журналистской этики, книжка вот такой толщины, но настоящему журналисту она не нужна: ему и так совершенно ясно, что для него главное. Вот я, например, как избиратель поддерживал Обаму и этого не скрывал. Но когда я писал, я всегда старался быть справедливым, рассматривать ситуацию со всех сторон.
Еще можно привести в пример литературу. Вот что такое христианская литература? Это литература, которая говорит только о Боге? Или это литература, которая написана с абсолютной внутренней честностью, которая ищет правду? Мне ближе второе определение. Отец преподавал в Колумбийском университете, вел курс «Религиозные темы в русской литературе». Он начинал с того, что говорил: вся хорошая русская литература содержит религиозные темы - просто потому, что она хорошая. И он выбирал свои любимые книги, о них говорил, и все были очень довольны.
Мне кажется, что у верующего журналиста, даже если он не будет писать о церковных делах, его вера будет проявляться в профессии - в честности, справедливости. В «Нью-Йорк Таймс», к примеру, с первого взгляда не угадаешь: кто верующий, а кто - нет. Но вдруг иногда замечаешь - кто-то молится перед обедом. И это радует, потому что обычно это такие журналисты - немножко получше... Внешне они никак не проявляют свою религиозность, но в них чувствуется какая-то внутренняя сила, внутренняя честность.
Я думаю, что в церковной журналистике подход должен быть тот же: бороться за справедливость и смотреть со всех сторон. Не должно быть пропаганды, особенно в России, где люди, по-моему, очень чувствительны к пропаганде. Так что журналистика нуждается не столько в правилах, сколько во внутренней честности.

****************

СПРАВКА

ImageПротопресвитер Александр Шмеман - клирик Православной Церкви в Америке, выдающийся проповедник, историк и богослов.
Родился 13 сентября 1921 года в г. Ревель, Эстония, в русской семье, которая впоследствии эмигрировала во Францию. Получил среднее образование в русском кадетском корпусе в Версале. В годы учебы был алтарником Александро-Невского собора на рю Дарю, а затем иподиаконом митрополита Евлогия (Георгиевского). В 1940-1945 годах учился в Свято-Сергиевском православном богословском институте в Париже.
В 1946 году принял священный сан. В 1951 году принял приглашение Свято-Владимирской семинарии и переселился с семьей в США. В 1962 г. был назначен деканом этой духовной школы и оставался им до кончины. Находясь в юрисдикции Северо-Американской митрополии Константинопольского Патриархата, сыграл значительную роль в преобразовании ее в автокефальную Православную Церковь в Америке (1970). Был членом Митрополичьего совета (1964-1983). В 1953 году возведен в сан протоиерея, в 1970-м - протопресвитера.
В 1959 году отец Александр защитил диссертацию «Введение в литургическое богословие», ему была присвоена ученая степень доктора богословия. Преподавал также в Колумбийском и Нью-Йоркском университетах, духовных школах США. За свою научную деятельность был удостоен звания почетного доктора церковных наук Греческого богословского института Святого Креста в Бостоне, Генеральной богословской семинарии в Нью-Йорке и колледжа Лафайет в Истоне.
В течение трех десятилетий вел религиозную программу на радио «Свобода». Принимал активное участие в жизни Русского студенческого христианского движения (РСХД) в Америке, в 1979-1983 годах был его председателем.
Протопресвитер Александр Шмеман - выдающийся проповедник, автор ряда книг по литургическому богословию и истории Церкви, адресованных самому широкому кругу читателей. Книги отца Александра переведены на множество языков, они получили широкое распространение в России в 1990-е годы.
Скончался 13 декабря 1983 года.  

Записала Наталья Горенок
Фото из архива С.А. Шмемана
 

Расписание Богослужений

26 октября. Четверг.

Иверской иконы Божьей матери.

8.30 - Утреня. Литургия.

27 октября. Пятница.

16.00 - Вечернее Богослужение.

28 октября. Суббота.

Дмитриевская родительская суббота.

8.30 - Литургия.

16.00 - Вечернее Богослужение.

29 октября. Воскресенье.

Неделя 21 по Пятидесятнице. 

мч.Лонгина Сотника, иже при Кресте Господне.

8.30 - Литургия.

Медиа-обзор